Неточные совпадения
Или, не радуясь возврату
Погибших
осенью листов,
Мы помним горькую утрату,
Внимая новый шум лесов;
Или с природой оживленной
Сближаем думою смущенной
Мы увяданье наших лет,
Которым возрожденья нет?
Быть может, в мысли нам
приходитСредь поэтического сна
Иная, старая весна
И в трепет сердце нам приводит
Мечтой о дальней стороне,
О чудной ночи, о луне…
А между тем героя нашего
осенила вдохновеннейшая мысль, какая когда-либо
приходила в человеческую голову.
Раз,
осенью,
пришел транспорт с провиантом; в транспорте был офицер, молодой человек лет двадцати пяти.
Только видишь: я думал, что подгадил, а мне, сходя с лестницы, мысль одна
пришла, так и
осенила меня: из чего мы с тобой хлопочем?
— Тарантьев, Иван Герасимыч! — говорил Штольц, пожимая плечами. — Ну, одевайся скорей, — торопил он. — А Тарантьеву скажи, как
придет, — прибавил он, обращаясь к Захару, — что мы дома не обедаем, и что Илья Ильич все лето не будет дома обедать, а
осенью у него много будет дела, и что видеться с ним не удастся…
Пришла старуха старая,
Рябая, одноглазая,
И объявила, кланяясь,
Что счастлива она:
Что у нее по
осениРодилось реп до тысячи
На небольшой гряде.
— Такая репа крупная,
Такая репа вкусная,
А вся гряда — сажени три,
А впоперечь — аршин! —
Над бабой посмеялися,
А водки капли не дали:
«Ты дома выпей, старая,
Той репой закуси...
Вот я думал бежать от русской зимы и прожить два лета, а приходится, кажется, испытать четыре
осени: русскую, которую уже пережил, английскую переживаю, в тропики
придем в тамошнюю
осень. А бестолочь какая: празднуешь два Рождества, русское и английское, два Новые года, два Крещенья. В английское Рождество была крайняя нужда в работе — своих рук недоставало: англичане и слышать не хотят о работе в праздник. В наше Рождество англичане
пришли, да совестно было заставлять работать своих.
Очень просто и случайно. В конце прошлого лета, перед
осенью, когда поспели яблоки и
пришла пора собирать их, Вера сидела однажды вечером в маленькой беседке из акаций, устроенной над забором, близ старого дома, и глядела равнодушно в поле, потом вдаль на Волгу, на горы. Вдруг она заметила, что в нескольких шагах от нее, в фруктовом саду, ветви одной яблони нагибаются через забор.
Утром был довольно сильный мороз (–10°С), но с восходом солнца температура стала повышаться и к часу дня достигла +3°С.
Осень на берегу моря именно тем и отличается, что днем настолько тепло, что смело можно идти в одних рубашках, к вечеру приходится надевать фуфайки, а ночью — завертываться в меховые одеяла. Поэтому я распорядился всю теплую одежду отправить морем на лодке, а с собой мы несли только запас продовольствия и оружие. Хей-ба-тоу с лодкой должен был
прийти к устью реки Тахобе и там нас ожидать.
Быков
прислали осенью 1869 г. в Кусуннай, но изнуренных, полуживых, и в Кусуннае вовсе не было заготовлено сена, и из 41 околело за зиму 25 быков.
— Нехорошо, что женщин
присылают сюда из России не весной, а
осенью, — говорил мне один чиновник. — Зимою бабе нечего делать, она не помощница мужику, а только лишний рот. Потому-то хорошие хозяева берут их
осенью неохотно.
Молчание. Вахрушка вздыхает. И куда эти бродяги только идут? В год-то их близко сотни в темной пересидит. Только настоящие бродяги
приходят объявляться поздно
осенью, когда ударят заморозки, а этот какой-то оглашенный. Лежит Вахрушка и думает, а старик в темной затянул...
Прошлого года, по
осени, владыка изволил наш монастырь посетить, так очень похвалял он соты, что Андрей Александрыч
прислал мне.
Молви, друг, Андрею-то Александрычу, по
осени не оставил бы своих убогих богомольцев —
прислал бы яблочков на мочку, сколько Господь ему на мысли положит, да и вишенок-то в уксусе пожаловал бы бочоночек-другой.
Галки, что
пришли на Керженец плотничать, теперь все при местах, подряженной работы будет им вплоть до
осени; а иных плотников приискать теперь и за дорогую плату никак невозможно.
Гласит предание, и в старинных записях так записано: когда отец Фотин впервые
пришел в бесовскую долину и, приступя к Поганому ключу ради утоления жажды,
осенил его крестным знамением, возгремело в высоте слово Божие, пала на землю из ясного неба палючая молонья и в мелкие куски расщепала кряковистый дуб.
Придет опять весенняя бескормица, и они густыми толпами повалят к тому же хозяину, слезно станут просить и молить о работе, в ногах будут у него валяться и всеми святыми себя заклинать, что и тихи-то они, и смирны-то, и безответны, а
пришла новая
осень — сиволапый уж барином глядит, и лучше не подступайся к нему.
Придет осень, зачнем сговариваться, как лесовать зимой, как артель собирать.
Мою вещь брал себе на бенефис Монахов. Эта вещь никогда не была и напечатана. Она называлась"Прокаженные и чистые" — из жизни петербургской писательско-театральной богемы. Я ее читал у себя
осенью 1871 года нескольким своим собратам, в том числе Страхову и Буренину, который вскоре за тем пустил свой первый памфлет на меня в"Санкт-Петербургских ведомостях"и,
придя ко мне, сел на диван и воскликнул...
Однажды, этой первой
осенью после нашего приезда в город,
пришло известие: едет губернатор с ревизией.
Пришла осень. Желтые листья падали с деревьев и усеяли берега; зелень полиняла; река приняла свинцовый цвет; небо было постоянно серо; дул холодный ветер с мелким дождем. Берега реки опустели: не слышно было ни веселых песен, ни смеху, ни звонких голосов по берегам; лодки и барки перестали сновать взад и вперед. Ни одно насекомое не прожужжит в траве, ни одна птичка не защебечет на дереве; только галки и вороны криком наводили уныние на душу; и рыба перестала клевать.
Будто чувствовалось, что вот-вот и природа оживет из-подо льда и снега, но это так чувствовалось новичку, который суетно надеялся в первых числах февраля видеть весну в NN; улица, видно, знала, что опять
придут морозы, вьюги и что до 15/27 мая не будет признаков листа, она не радовалась; сонное бездействие царило на ней; две-три грязные бабы сидели у стены гостиного двора с рязанью и грушей; они, пользуясь тем, что пальцы не мерзнут, вязали чулки, считали петли и изредка только обращались друг к другу, ковыряя в зубах спицами, вздыхая, зевая и
осеняя рот свой знамением креста.
После этого каждого скачущего улана может
осенить дух святой!» — подумал он; но тут, как нарочно,
пришел ему на память апостол Павел, который тоже ехал на коне, когда услышал глас с небеси: «Савле, Савле, что мя гониши?» — «Удивительно и непонятно», — повторял мысленно Аггей Никитич, а вместе с тем ему ужасно хотелось спросить, что неужели и Мартын Степаныч участвовал в этом кружке; но, по деликатности своей, он не сделал того и погрузился в грустные размышления о своих скудных знаниях и о своем малопонимании.
— Даже с превеликим моим удовольствием-с. Был и со мною лично случай; был-с.
Прихожу я, например, прошлою
осенью, к господину Парначеву, как к духовному моему сыну; в дом…
И вот однажды,
осенью,
присылают к ним в полк новоиспеченного прапорщика, совсем желторотого воробья, только что из военного училища.
В эти дни он был особенно буен и стремился все разрушать. Но раз, совсем неожиданно, такой период
пришел осенью. Мамлик сорвался с цепей и вышел в задние ворота зоологического сада.
Часто
прихожу на сие место и почти всегда встречаю там весну; туда же
прихожу и в мрачные дни
осени горевать вместе с природою.
Придет, бывало, весна, старцы, кои помоложе, сплывут с книгами вниз, да и продадут их там, а по
осени домой с выручкой возвращаются.
У всех шли экзамены. Целый месяц мы с Плещеевыми не виделись. И только в конце мая, перед отъездом своим в Богучарово, они
пришли к нам. Прощаться. Навсегда, Я уже говорил:
осенью Плещеевы переезжали в Москву.
Мы с Мишею решили: когда
осенью опять поедем в Петербург, — обязательно искать две комнаты; хоть самых маленьких, но чтобы две. В одной слишком мы стесняли друг друга: один хочет спать, другой заниматься, свет мешает первому; ко мне
придут товарищи, а Мише нужно заниматься. И мы постоянно ссорились из-за самых пустяков. Со второго года, как стали жить в раздельных комнатах, за все три года остальной совместной жизни не поссорились ни разу.
Однажды дед
пришел из города мокрый весь — была
осень, и шли дожди — встряхнулся у порога, как воробей, и торжественно сказал...
Наконец
пришла осень и выпал первый снег.
Арина Петровна задумывается. Сначала ей
приходит на мысль: что, ежели и в самом деле… прокляну? Так-таки возьму да и прокляну… прроклиннаю!! Потом на смену этой мысли поступает другой, более насущный вопрос: что-то Иудушка? какие-то проделки он там, наверху, проделывает? так, чай, и извивается! Наконец ее
осеняет счастливая мысль.
Так ничего и не придумал Кишкин: у богатства без гроша очутился. То была какая-то ирония судьбы. Но его
осенила счастливая мысль. Одна удача не
приходит.
С ранней весны до поздней
осени в Дельфах звучал пэан в честь Аполлона. Наступала зима. Аполлон на крыльях лебедей улетал в далекий край счастливых гиперборейцев, кончалось время «изобилия» (koros),
приходило время «нужды» (chresmosyne) — и являлся Дионис. Пэан сменялся исступленным дифирамбом. Отовсюду стекались в Дельфы женщины, и начинались экстатические оргии — оргии среди зимней «нужды» в честь бога «избытка сил».
— У княгини дом как дворец, лошади всех мастей на конюшне… Стада баранов, овец, а под самым Тифлисом именье… усадьба в горах, сплошь заросшая виноградниками. Я вам
присылать каждую
осень виноград стану. Целые корзины буду
присылать.
Ирина(кладет голову на грудь Ольги).
Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить… надо работать, только работать! Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна. Теперь
осень, скоро
придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать…
— В тысяча семьсот четвертом году,
осенью,
пришел он к нам в виде странника; постригся вскоре в монахи и через три года облачился телом и душою в схиму.
В эту же невеселую
осень какая-то добрая душа, очевидно желая хотя немного облегчить мое существование, изредка
присылала мне то чаю и лимонов, то печений, то жареных рябчиков.
Наступила дождливая, грязная, темная
осень. Наступила безработица, и я дня по три сидел дома без дела или же исполнял разные не малярные работы, например, таскал землю для черного наката, получая за это по двугривенному в день. Доктор Благово уехал в Петербург. Сестра не
приходила ко мне. Редька лежал у себя дома больной, со дня на день ожидая смерти.
А тем временем настала
осень, получилось разрешение перевезти гроб Даши в Россию и
пришли деньги за напечатанную повесть Долинского, которая в свое время многих поражала своею оригинальностью и носила сильный отпечаток душевного настроения автора.
— Вот мы и
пришли! — сказала Фекла,
осеняя себя размашистым крестом.
Вскоре затем
пришла и Елена: огромный черный шиньон и черные локоны
осеняли ее бледное лицо, черное шелковое платье шикарнейшим образом сидело на ней, так что Анна Юрьевна, увидав ее, не могла удержаться и невольно воскликнула...
Расстаться с ним, напечатлеть на нем прощальный поцелуй и молить бога, чтобы крест
пришел вовремя
осенить грудь Анастасии от всяких бед и напастей — вот что Антон спешил сделать.
С последним словом он постучался в ворота и на спрос Афанасия Никитина, кто
пришел, отозвался именем господним. Его тотчас впустили; разумеется, оградили себя крестным знамением на всякий недобрый случай. Афоня не чуждался знакомства с чужеземцами: с какими и какими народами он не сообщался! Однако ж во всех сношениях с ними всегда
осенял себя крестом господним, который, уверен он был, не раз спасал его от бед.
Осенью, когда речка замерзла и твердая, как камень, земля покрылась сухим снегом, Настя в одну ночь появилась в сенях кузнеца Савелья. Авдотья ввела ее в избу, обогрела, надела на нее чистую рубашку вместо ее лохмотьев и вымыла ей щелоком голову. Утром Настя опять исчезла и явилась на другой день к вечеру. Слова от нее никакого не могли добиться. Дали ей лапти и свиту и не мешали ей
приходить и уходить молча, когда она захочет. Ни к кому другим, кроме кузнеца, она не заходила.
…Холодная, мокрая
пришла осень, сады покрылись ржавчиной, чёрные железные леса тоже проржавели рыжими пятнами; посвистывал сырой ветер, сгоняя в реку бледные, растоптанные стружки.
Каникулы
приходили к концу, скоро должны были начаться лекции. В воздухе чувствовались первые веяния
осени. Вода в прудах потемнела, отяжелела. На клумбах садовники заменяли ранние цветы более поздними. С деревьев кое-где срывались рано пожелтевшие листья и падали на землю, мелькая, как червонное золото, на фоне темных аллей. Поля тоже пожелтели кругом, и поезда железной дороги, пролегающей в полутора верстах от академии, виднелись гораздо яснее и, казалось, проходили гораздо ближе, нежели летом.
Пришла осень, как всегда, тихая и тоскливая, но люди не замечали её прихода. Вчера дерзкие и шумные, сегодня они выходили на улицы ещё более дерзкими.
— Стойте, братцы! — сказал Чурчила,
осенив себя троекратным знамением. — Прежде, чем мы
придем домой, подумаем, где он у нас будет: на воле или в ратном поле?